Последнее десятилетие XX века нейроучёные назвали «десятилетием мозга». Специалисты, занимающиеся изучением нейронаук, объединились вокруг общей цели: лучше понять, как функционирует наш мозг. В результате этих исследований вновь разгорелись дискуссии о природе нашего сознания, или разума. Начиная с 1990-х годов, мы стали свидетелями большого количества неврологических и когнитивных экспериментов, сопровождавшихся впечатляющими изображениями работающего мозга, полученными с помощью функциональной магнитно-резонансной томографии и позитронно-эмиссионной томографии (ПЭТ). Всё это привело к возрождению, хотя и непреднамеренному, материалистических представлений о природе разума.

До начала XVIII века разум естественным образом отождествляли с человеческой душой, а мозг рассматривался как средство её проявления. Опираясь на новые открытия фундаментальных наук, уже в XIX веке выдающиеся представители медицинской науки начали более углублённо изучать мозг и заболевания, которые его поражают. На историческую сцену вышли великие неврологи: Паркинсон, Шарко, Брока, Хантингтон, Шеррингтон и Фрейд — и многие другие.

В 1884 году Уильям Джеймс, а в 1885 году Карл Ланге независимо друг от друга предложили теорию, связывающую физиологические процессы с психическими состояниями. Согласно этой теории, известной как теория Джеймса — Ланге, сознание является результатом физиологических реакций («мы испытываем страх потому, что убегаем; мы убегаем не потому, что испытываем страх»). В 1960 году Стэнли Шахтер расширил эту теорию, предположив, что кора головного мозга формирует сознание на основе информации, поступающей от периферии тела. В конце XX века Антонио Дамасио, развивая свою теорию соматических маркеров, утверждал, что сознание, по сути, представляет собой историю, которую мозг создаёт для объяснения происходящих в организме телесных реакций.

С другой стороны, Шеррингтон (1906), Кэннон (1927) и Бард (1928) выступили против теории Джеймса — Ланге и предложили теорию, согласно которой сознание возникает одновременно с поведением. Позднее Пейпец (1937), Линдсли (1951) и Маклин (1952) внесли некоторые дополнения в теорию Кэннона — Барда, не изменив, однако, её сути. Лишь в 1993 году была опубликована последняя книга сэра Джона Экклза, лауреата Нобелевской премии по физиологии и медицине 1963 года, «с целью опровергнуть и отрицать материализм, чтобы вновь утвердить господство духовного начала над мозгом».

Нельзя отрицать, что более глубокое понимание клеточной и биохимической структуры мозга способствует лучшему пониманию механизмов развития неврологических заболеваний (технический термин, обозначающий эти знания, — патофизиология). Кроме того, эти знания позволяют разрабатывать новые методы лечения подобных заболеваний. Однако попытка свести сознание лишь к простому результату деятельности мозга создаёт гораздо более серьёзные проблемы, чем можно себе представить. Почему?

Потому что наш мозг, по сути, является относительно стабильным как по своей структуре, так и по своим функциям. Его клеточное строение в целом единообразно и состоит из нейронов (или нервных волокон) и других клеток, называемых глиальными, организованных в анатомические структуры, которые в настоящее время хорошо изучены и описаны. С биохимической точки зрения нейромедиаторы — вещества, отвечающие за передачу нервных импульсов, — представляют собой одни и те же молекулы: дофамин и серотонин, обладающие возбуждающим действием, а также ГАМК и ацетилхолин, обладающие тормозящим действием. Аналогичным образом, такая нейронная система, как, например, зрительный путь, относительно стабильна по своей структуре и функциям. Преобразование зрительного стимула в нервный импульс и его передача по зрительному нерву к зрительной области затылочной коры головного мозга достаточно чётко определены и установлены как с анатомической, так и с биохимической точки зрения.

Однако символическая интерпретация увиденного у каждого человека индивидуальна и неповторима. Так, для одного человека красный цвет может символизировать кровь и страдания, вызывая неприятные воспоминания и физические реакции дискомфорта. Для другого тот же красный цвет может символизировать любовь и утешение, пробуждая приятные воспоминания, которые, в свою очередь, вызывают состояние благополучия. Как же тогда объяснить, что физическая структура, организованная относительно стабильно и обладающая чётко определённой физиологией, способна порождать столь различные эффекты, насколько различны личности людей? Самое примечательное в этой попытке «овеществить» сознание заключается в том, что сами словари определяют его как «организованную систему человеческого существа, относящуюся к совокупности его познавательных процессов и психологической деятельности; нематериальную, разумную или чувствующую часть человека; дух, мысль».

Эта попытка материализовать сознание выглядит ещё более анахроничной, если вспомнить этимологическое значение слов «сознание» и «психика». Слово «сознание» восходит к латинскому mens, mentis, что означает «интеллектуальная способность», «разум», «дух» или «душа»; а слово «психика» происходит от греческого psyché, имеющего те же значения. Если простой зрительный стимул способен вызывать столь значительные различия в восприятии, то что же говорить о гораздо более сложных психических процессах, которые активируются, когда мы наслаждаемся хорошей музыкой, играем с ребёнком или испытываем ностальгию по любимому человеку, находящемуся далеко от нас?

Аллан Кардек писал в «Книге духов» (с. 176): «Если бы способности человека имели своё происхождение в органах, то человек был бы всего лишь машиной, лишённой свободной воли и ответственности за свои поступки. Нам пришлось бы признать, что величайшие гении, учёные, поэты и художники являются гениями лишь потому, что случай наделил их особыми органами. Из этого следовало бы, что без этих органов они не были бы гениями и что последний из глупцов мог бы стать Ньютоном, Вергилием или Рафаэлем, если бы обладал определёнными органами». В ответе на вопрос 370 той же книги говорится: «Не органы дают способности, а способности побуждают к развитию органов». Иными словами, не автомобили сделали Михаэля Шумахера чемпионом; именно пилот, благодаря своему мастерству, заставлял автомобили первыми пересекать финишную черту.

Спиритизм, согласно определению, данному его собственным кодификатором, является наукой, то есть «систематизированной совокупностью знаний, приобретённых посредством наблюдения, выявления, исследования и объяснения определённых категорий явлений и фактов, которые формулируются методично и рационально»; следовательно, он обладает правом высказываться по вопросам, которые входят в сферу его компетенции: о душе, Духе, сознании или психике. Так называемые позитивные науки испытывают трудности с принятием знаний, которые придают Спиритической доктрине характер науки; однако, поступая таким образом, они теряют право ставить её под сомнение. Руководствуясь системным предубеждением, они относят к мистификации, суеверию или даже шарлатанству то, чего не знают и не понимают, тем самым полностью пренебрегая философскими и религиозными аспектами, характерными для неё. Поэтому Аллан Кардек утверждал в «Книге духов» (с. 32): «Наука в собственном смысле этого слова, как Наука, некомпетентна высказываться по вопросу о Спиритизме…». Наука, оторванная от религии (от латинского religio/onis, означающего любую принадлежность к определённой системе мысли или верования, предполагающей философскую, этическую, метафизическую и т. д. позицию; добросовестное сознание), подобна грузовику, который спускается по склону без тормозов: он вышел из-под контроля. В свою очередь, религия без науки теряется в лабиринтах религиозного фанатизма.

Для нас, спиритов, существует обязанность изучать науку; однако крайне важно сохранять сущность Спиритической доктрины, чтобы не допустить ошибки материализации Духа. Напротив, необходимо сосредоточить наши усилия на стремлении одухотворить науку.

David V. Monducci